САМОЕ ЧИТАЕМОЕ: `

Один дома: добровольное заточение ради свободы

29.01.2014 < RSS 2.0. Y

Михаилу двадцать восемь лет. Живет он в частном доме на окраине Воронежа. По профессии – архитектор. Но работает только дистанционно и не всегда по специальности. Рисует, любит русскую классическую литературу и в целом производит приятное впечатление. Только обо всем этом мало кто знает, потому что последние пять лет Миша почти не общается с людьми.


Старенький дом, высокий забор и калитка без замка. Входная дверь гостеприимно незаперта. На первый взгляд – никого нет дома. Но за единственной закрытой дверью скрипят половицы.

– Все-таки пришли? На кухне есть чай. Кресло у стены – как всегда.

– Значит, не пустите?

– Пока – нет.

Спустя полчаса мучительных односложных ответов, «выканья» и пауз длиной в минуту Михаил оттаивает. Увлекшись, мой незримый собеседник даже переходит на «ты». Это огромный успех. В первую нашу встречу я до вечера беседовала сама с собой, а в запертой комнате терпеливо молчали. Много позже Миша объяснил, будто  извиняясь, что после пяти лет «передайте, пожалуйста», «да», «нет» и «спасибо» почти физически тяжело облекать свои мысли в связные, распространенные предложения.

 

В поисках свободы

– Ты спрашиваешь, как я к этому пришел, – наконец, осиливает он. – Есть много причин. Для семьи я – не человек, а орган. Как дополнительная рука. Что этой руке делать и как быть – воля мозга. Чертовски тоталитарные родители, которые и помыслить не могли, что я имею право существовать как отдельная личность. У нас жил Борька – кот. Все заботы о нем лежали на мне. Милейшее создание. Летом я уехал с одноклассниками в Москву. А когда вернулся, кота уже не было. Его усыпили. Мое мнение, естественно, никого не интересовало. «Мой», «моё» – вообще очень странные слова. Я начал понимать, как это, только когда съехал от родителей. До этого не существовало ничего моего. Я просто не имел права на что-то свое собственное. И я не говорю сейчас о материальных вещах. Это мелочи. Гораздо неприятнее, когда ты обязан жить, думать и чувствовать так, как решили за тебя другие. В определенный момент мне в голову пришла мысль, что умереть в одиночестве лучше, чем  изо дня в день отвоевывать каждый сантиметр своей жизни.

Тогда-то Михаил и сбежал. Правда, недалеко. Из родного Энгельса в саратовский ГТУ на архитектурный факультет. Родители такого предательства не ожидали. И стоило Мише неосмотрительно приехать домой, как его, взрослого человека, заперли в комнате. Чтобы подумал о своем поведении и исправился. Бежать пришлось по-шпионски: через соседский балкон. Больше Миша дома не появлялся. Казалось бы – конец тирании, можно жить и наслаждаться. Но что-то по-прежнему мешало.

– Каждую сессию сдавал с боем. Несмотря на то, что специальность мне нравилась. Я и сейчас не могу представить себя отдельно от того же черчения или проектирования. И всё равно редкое полугодие обходилось без пересдачи с комиссией. На первом курсе был проходной предмет – безопасность жизнедеятельности. Преподаватель – православный христианин, очень верующий.  Долгое время он допытывался, почему у меня нет нательного крестика. Я верую, но крест не ношу и в церкви ни разу не был, потому что считаю, что все это лишнее. Между Богом и человеком посредники не нужны. Собственно, это я ему и сказал. Мне ответили, что я – маленький идиот. С чем я согласиться тоже не мог. БЖД сдал только весной. И то потому что этот преподаватель лежал в больнице.

После пяти курсов до меня наконец дошла неутешительная истина: человек, безропотно и слепо соглашающийся с мнениями других, ценится больше человека, который предпочитает думать своей собственной головой. И это не только правила институтов и работ. Редкий отец не мечтает, чтобы сын был послушным. И редкая жена не хочет, чтобы ее муж соответствовал воображаемому идеалу. И то, и другое в конечном счете означает подчиниться чужому мнению. Я подчиняться категорически не хочу, потому что считаю, что люди имеют право на то, чтобы существовать такими, какие они есть. И если я как человек никому не нужен – не беда. Как личность нужен себе, этого достаточно. Нашему обществу я требуюсь как архитектор, художник. Но переиначьте меня как личность, и от художника ничего не останется.

На этом можно было бы остановиться. Позиция героя ясна. Тем не менее, я прихожу к Михаилу еще несколько раз. Преимущественно мы разговариваем не по существу. Он рассказывает, что иногда выбирается в кино. Мишу очень радуют автоматы, которые выдают билеты: не приходится сталкиваться с кассирами.

Однажды Михаил расщедривается и открывает дверь. Показывает мне свои картины, дает рассмотреть комнату. Я ожидаю увидеть душный беспорядок затворника, но нахожу лишь по-армейски аскетичную обстановку. Хозяин этой комнаты совсем не похож на социопатов из фильмов. Он не шарахается в сторону и не прячет глаза. Просит не называть его хикки*, так как они, в большинстве своем, сидят на шеях родителей и жиреют в замусоренных, темных комнатах. Михаил любит свет и не прочь прогуляться. У него есть свой сад. А еще крошечный огородик – больше развлечение, чем необходимость, поэтому в магазин выбираться всё-таки приходится. Больших проблем это не создает: «Нежелание общаться с людьми еще не означает невозможность общаться». В личной жизни этот принцип не срабатывает: у Миши никогда не было девушки.

– Всё время не до этого было. Пока учился в школе, у меня просто не было возможности с кем-либо встречаться. Родители были против. В институте я отвоевывал свое право на образование, поэтому приходилось очень много учить, времени едва хватало на сон. Тут уж не до отношений. А сейчас я чувствую себя гораздо лучше в одиночестве.

 

Здесь таких никогда не жило

В последний визит я прошу у Михаила разрешения позвонить его родителям. Он грустно улыбается, но дает номер. Признается: и самому интересно, что из этого выйдет.

Звоню при нем, представляюсь бывшей одноклассницей, спрашиваю про Мишу. Мужской голос отвечает, что здесь таких никогда не жило. Ошиблись номером. Когда отключаю громкую связь, Михаил сухо констатирует: «Не ошиблась. Голос – отцовский».

После этого разговор уже не клеится. Михаил уходит что-то чертить, а я ухожу домой.

У своего дома натыкаюсь на соседку, внимательно разглядывающую пакеты с мусором, которые по утрам забирает специальная машина.

– Что-то, я гляжу, у вас много жестянок из-под рыбных консервов, – угрожающе изрекает она.

Насчет жестянок всевидящее око на пенсии право. Дешевой рыбой мы кормим кошек. Но ей-то это зачем знать? Поэтому я безропотно выслушиваю монолог о пагубном влиянии консервов на человеческий организм, а вместе с тем досадливо размышляю: «Эх, дурак ты, Миша, лишаешь себя таких изысканных удовольствий жизни!»

 

Анастасия Лихачева

 



3 комментария(ев) “Один дома: добровольное заточение ради свободы”

  1. Виктор:

    Ад — это другие. Все правильно сделал. С людьми не надо общаться, все зло от них!

  2. Сын айвазовского:

    Да. Родителям тоже не сладко. Сын не стал жить как они. Вина их,конечно. Парню бы сказать еще, что реакция отца это провал его,отцовской,жизни.пусть не переживает и попробует пере звонить лет через пять. Могут при мириться

Вы должны войти, чтобы комментировать Войти